Неужели действительно здесь, в этом пустом, продуваемом ветром темном коридорчике, была когда-то жизнь, веселые голоса, домашнее тепло, смешанное с доносящимся из кухни запахом еды, позвякивание расставляемой на столе посуды, суматошные телефонные звонки, плеск горячей воды в ванной, приглушенная музыка приемника из дальней комнаты?..

Он теперь остановился как раз на том месте, где стоял всегда, разговаривая по телефону. И вдруг увидел прямо перед глазами на краске двери процарапанные едва заметные черточки, косые крестики и кружочки. У Шуры, когда ей приходилось долго разговаривать по телефону, была привычка царапать в этом месте дверь кончиком ногтя.

Теперь он стоял, глядя на несложный узор полустершихся царапин, и тяжелое волнение поднималось в нем все сильнее. Он никак себе не представлял, что помнит до сих пор все подробности этого узора, схваченного и закрепленного памятью с точностью фотоаппарата: весь знакомый узор был тут, на месте, но в середине был процарапан новый кружок, соединивший между собой несколько черточек, так что получилось что-то вроде солнца, как его рисуют дети. Собственно, ничего удивительного: ведь Шура жила в этих комнатах без него. Она жила тут, разговаривала по телефону и, вероятно, стояла на этом месте, сосредоточенно хмурясь, немного выставив вперед по привычке нижнюю губу, и, как обычно, чертила что-то кончиком ногтя.

И кружок, нацарапанный машинально во время разговора, - это было все, абсолютно все, что ему известно о Шуре с того самого момента, когда началась война.

Полковник постоял еще немного, не двигаясь с места. Было слышно, как тикают у него на руке часы и мелкий дождик моросит, залетая в разбитое стекло.

Он медленно поднял руку и крепко провел ладонью по лицу.